...

Утверждение верное, что от прошлого не убежать. Но я от него не убегала, просто блокировала. Достаточно полезный навык. И я владела им в совершенстве. 

Где-то с весны меня особенно активно преследуют призраки прошлого. 

Началось всё с разговора с Лисёной (можно я так её буду называть) — с нашей смышлёной дочерью. 

— Мам, а где твоя мама? 

Мы сидели с ней в её в комнате, лепили из пластилина зверушек. 

— Она умерла. 

Мы уже поднимали эту тему. Я рассказывала ей. Но теперь она задавала вопрос осознанно. 

— Почему она умерла? 

Заметила, как её пальчики менее активно сжимали кусок пластилина. 

— У неё болело сердце. 

Я говорила спокойно и была сосредоточена не на себе, а на чувствах ребёнка. 

— А сколько тебе было лет? 

— 15. 

— Как Илюше? 

— Да. 

Я заметила, что дыхание дочери изменилось. Лисёна внимательно рассматривала кусок пластилина, который она просто держала. 

— А почему у твоей мамы болело сердце? — искренняя беззащитность голубых глаз ошеломила. 

Я давно заметила, что наша дочь по-мудрому любопытна, но тогда мне казалось, будто это вовсе не она говорит. Ответ на её вопрос яркими картинками промчался в моём сознании, разблокировав абсолютно всё. 

Лисёна расплакалась. Совсем по-взрослому, как это делаю я — лишь слёзы по щекам, так плачет душа — безмолвно, лишь боль.  

— Мама, ты ведь не умрёшь, когда мне будет 15 лет? 

Здесь каждая мать поймёт, что я примерно испытала.

Моя маленькая девочка, моё 6-летнее солнышко испугалась. Но почему этот вопрос возник в её детском сознании? Почему она настолько горько плакала? Она никогда не видела моих слёз печали. Она никогда не была свидетелем моих страхов и переживаний. 

— Я буду с тобой, когда тебе исполнится 15 лет, 25 лет, и 35, и даже в 45! 

Лисёна успокоилась, а я это воспоминание ношу в себе каким-то тяжёлым грузом. Рассказала супругу, он объяснил тем, что, когда мы ездили домой, то у Лены есть родители, у Ильи с Полиной — бабушка и дедушка. С нашей стороны — только дед Сергей. 

Также я поделилась этим с Мироном. 

— Ты рассказала ей почему у нашей матери болело сердце? 

— Да. Аккуратно и бережно. Раньше, с другими, факта о слабом сердце хватало, чтобы разговор не продолжать. Но не в этот раз, ей хотелось знать. Словно проверка, скажу ли я правду. 

Затем поездка домой в летний отпуск. Мы поехали все вместе: две семьи. 

За столом отец делился яркими воспоминаниями нашей семьи. Их предостаточно. И я бы отдалась всем сердцем воспоминаниям, но не тогда, когда рядом Мирон. Мирон слишком честный свидетель каждого прожитого дня в этом доме. И по взгляду знаю и считываю реакцию моего брата на каждое слово отца. Но, он позволяет добрым воспоминаниям быть. Он нуждается в них не меньше, чем я. 

И я также живу среди двух миров: от отца — добрая память без тяжёлых дней, и чистая правда Мирона — без прикрас, не упуская ни малейшей детали с причинно-следственной связью.
Но мир отца мне был приятен больше. 

Мы давно взрослые с Мироном, и всё же, кое-что не изменилось. 

— Идём со мной, — позвал с собой. 

Мы вышли в летник. Подошли к облупленной стене. 

— Найдёшь секрет? 

Стены были обшиты вагонкой. И у одной вагонки замечался массивный овал от сучка. В детстве — Мирон был генератором всевозможных игр. Он создавал целые приключения для нас. Каждое приключение я ждала с предвкушением. 

Мы стояли напротив сучка. То есть, очевидная подсказка. Я подхватила ноготком торчащую верхушку сучка, тот отвалился, раскрывая секретик. За сучком небольшое пространство с корой дерева в виде полочки, на которой лежала конфетка и фигурка киндерского дельфинёнка, того самого.

— Вот откуда дети сегодня таскали мелкие игрушки и сладости, — они искали сокровища по карте, которую нарисовал Мирон. 

— Это моя последняя игра, которую придумал для тебя, и забыл показать. 

И я знала что именно поспособствовало ему забыть. Отчётливо помню, когда мой брат перестал быть другом по играм, просто перестал быть ребёнком. И всё же, этот ребёнок не исчез окончательно.